Предлагаем вам почитать диалог, состоявшийся между научным редактором издательства «Умозрение» Александром Геннадиевичем Ломоносовым и профессором кафедры истории философии СПбГУ Андреем Николаевичем Муравьёвым, размышления которых идентифицируются в нашей публикации как А.Л. и А.М.

А.Л.: Очень рад, Андрей Николаевич, Вашему предложению философски осмыслить и оценить текущие события, в том числе и современные войны, идущие одновременно на крайне близком нам украинском Западе и на иранско-арабо-израильском ближнем Востоке. Конечно, нам важно понять их сущность (первопричину), но не менее важно и увидеть необходимое её проявление в опыте человеческой истории. Если судить эмпирически, по видимому ходу этих событий, преисполненных слезами и кровью, то мы уже вполне уверенно можем говорить об эсхатологическом развороте тотальной, мировой трагедии, хотя позже я скажу, почему даже столь очевидные картины меня не удовлетворяют. 8 марта 2026 г. ВФокус Mail опубликовал статью, нацеленную всерьёз ошеломить как будто бы уже свыкшийся с потрясениями мир нашего времени. Профессор Колумбийского университета Джеффри Сакс пишет в ней, что Третья мировая война уже стартовала и мир ныне пребывает на ранней её стадии. Он признаёт: «Не все войны объявлены; идут войны и в западном полушарии, и на Украине, и на Ближнем Востоке, Пакистан конфликтует с Афганистаном — и все это взаимосвязано. США в центре этих процессов; они — основная причина этих войн. По сути, это войны за гегемонию Америки. Это попытка доказать, что Соединенные Штаты — не только держава номер один, но и единственная сила, которая, по мнению Трампа, должна определять всё».

А.М.: Да, таково суждение весьма компетентного учёного-экономиста, который до недавнего времени непосредственно участвовал в различных политических мероприятиях США в Европе, России и на Украине. Об умышленном и планомерном характере этих воинственных мероприятий он откровенно рассказал в своём выступлении в Европарламенте чуть больше года назад, 25 февраля 2025 г. Но Вы абсолютно правы, что в сложившейся ситуации нельзя реагировать на лишь видимый ход событий, не вскрывая их первопричину, о которой уважаемый профессор Сакс не говорит, считая, что их основная причина  — амбиции США и их лидеров. Мне думается, что все эти гегемонистские акции США есть невольное, бессознательное действие этой первопричины, а не сознательное желание Трампа «определять всё» (что, разумеется, нисколько не оправдывает ни его, ни Нетаньяху). Причина причин, определяющая трагический ход мировой истории, есть сам всемирно-исторический процесс, к нашему времени действительно подошедший к своей развязке — к своему необходимому концу, отчего все эти события и свидетельствуют о его эсхатологическом развороте, как Вы метко выразились на языке религии. Вот почему, как ни парадоксально, об этих исторических событиях нельзя судить эмпирически, глядя на них с поверхностной точки зрения. Тут требуется по-настоящему теоретический, то есть умозрительный, действительно разумный — классический философский взгляд, проницающий в их глубину. Давайте же попытаемся, в отличие от футурологов, политологов и практических политиков, вести наш диалог в этом духе. Для этого прежде всего следует понять: то, что переживает мир сегодня и что ему ещё предстоит пережить, в действительности началось не тридцать, не пятьдесят, не восемьдесят и даже не тысячу лет назад, а вместе с мировой историей. Поэтому отнюдь не случайно, что в этих событиях так или иначе задействованы Китай, Индия и Персия (ныне называемая Ираном), с которыми связаны первые шаги мировой истории, а также иудеи и арабы, которые тоже гораздо раньше, чем народ США, вышли на её арену.

А.Л.: Согласен с Вами, что без философского взгляда историю мира не понять, но я всё-таки предложил бы сосредоточить внимание на логике развития христианско-исламского периода мировой истории. Именно в этот период, согласно Гегелю, «в мире начинает осуществляться разумность» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории, т.1. СПб.: Наука, 2000. С. 108.) – разумность в её мирском существовании, или всеобщность в её особенном виде, ибо вся новая эра человеческой истории совершается внутри положенного духом «закона свободы» (Иак. 1:25). В этом развивающемся всеобщем законе мировой истории вся соль, то есть всё прошлое, настоящее и будущее человечества, ибо в нём заключена всеобщая отрицательность, оборачивающаяся ныне в исторически третью, а на деле в логически первую по своей вселенской значимости мировую войну — войну принципов — принципа необходимости субстанции Востока и принципа свободы субъекта Запада. Однако ни Китай, ни Индия эту историческую драму не примут как свою, так как это уж точно – «не их война», хотя и им не миновать её испытаний. Чего не скажешь про нашу страну, Россию, ибо именно она, изначально представляя собой конкретное тождество субстанции и субъекта как истинное богочеловеческое отношение, способна разрешить абсолютное противоречие принципов Востока и Запада. Россия не есть ни Восток, ни Запад человеческого мира именно потому, что содержит в себе оба исторических полюса сразу, причем в форме напряженного и идущего к своему разрешению противоречия. Этим способом она заключает в себе целый мир.

Ислам держится принципа божественной субстанции: «Всё в боге и во имя бога!», так как Аллах, по словам Корана, един, вечный, не родил и не был рожден — в противоположность западному принципу субъекта: «Всё в человеке и во имя человека!», доведённому до абсолюта протестантизмом, который отстаивает право каждой личности на свою особую религию и своё особое мировоззрение. Формально опираясь на положения «Всеобщей декларации прав человека» (1948), принцип субъективной свободы в лице известных политических деятелей неудержимо стремится к мировому самоутверждению, используя для этого все современные технические достижения, юридические софизмы и политические уловки. Особенно ярко это стремление обнаруживает себя «на краю» западноевропейского мира — в Новом Свете как родине радикального пост-христианства, где, к примеру, автором «Евангелия христианского атеизма» Томасом Альтицером развивается мысль, что «смерть Бога наступила окончательно и бесповоротно и что со смертью Бога начинается новое, свободное человечество». Согласно Фихте (см.: его «Основные черты современной эпохи», лекция XV), этот субъективный принцип в состоянии вызвать лишь отрицательно-добрые, или всего лишь не дурные нравы, которые, не развиваясь в положительную нравственную свободу, делающую людей действительно добрыми и по-христиански любящими других, разлагаются в современную бесовщину коллективного Запада, вожделеющего к природным ресурсам нашей страны. Однако ни на исламском Востоке, ни на католически-протестантском Западе, но и на нашей, русско-российской почве без серьёзной философской работы мысли выступившая проблема сама собой не разрешится. Вот тут-то и заявляет о себе наша настоятельная духовная потребность в настоящем (а вовсе не в искусственном) интеллекте и национальном образовании.

Но вначале мне ещё хотелось бы сказать, почему кровоточащие картины происходящего недостаточны для философского познания причины причин, хотя для эмпирически мыслящих экономистов, политологов и социологов эти картины представляют собой вполне готовый предмет аналитического исследования. Они, если воспользоваться выражением Фёдора Михайловича Достоевского, своим учёным ножом, пусть и бессознательно, но всё-таки готовы резать и резать прямо-таки по живому. Примерно также — стихийно и бессознательно — ведут себя и многие современные политики. Но вот в чём ограниченность учёного-эмпирика и политика-эмпирика: они могут, как уважаемый Джеффри Сакс, рассуждать о «причинах этих войн», но не в состоянии раскрыть действительное противоречие нашего мира (мира, исторически по сию пору развивающегося стихийно), не в состоянии понять всеобщее содержание и конечную цель мирового исторического процесса как цель мирового разума, или логоса в его истории, как выразился бы Сергей Трубецкой (см.: Трубецкой С. Н. Учение о Логосе и его истории. М., 2024). Речь в философском познании идёт о политически неустранимой, ибо от века сущей в своём саморазвитии, первопричине, которую Лев Николаевич Толстой назвал духом жизни, с которым человечеству необходимо быть заодно (См.: Полное собрание сочинений Л.Н. Толстого, т. 37, с. 115. Цитируя это собрание в дальнейшем, будем указывать лишь номер тома и через запятую его страницы). Однако нам важно не просто констатировать факт, что мощь божественной идеи истории никто не отменял, что только она является истинно законной целью самой по себе, но, отталкиваясь от мудрых прозрений наших великих соотечественников, попытаться с помощью классической немецкой философии истории раскрыть необходимый ход её самореализации не только в головах, то бишь в сознании философов (учёных) и правителей, но и в форме действительно разумного устройства жизни людей на земле. Сущность учёного, по Фихте, в том и состоит, чтобы идея не оставалась сокрытой в его субъективном духе, почему ему буквально вменяется «свыше», как сказали бы православные христиане, то есть на основе познания божественной идеи организовывать сознательное руководство делами людей (См.: Фихте И. Г. О сущности учёного и её явлениях в области свободы // И. Г. Фихте. Сочинения. СПб.: Наука, 2008. С. 364, 371). Так что с иллюзией теоретического и практического выбора нам всем придётся расстаться ради истинной и спасительной для нас свободы, о которой Христос сказал: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32).

А.М.: С радостью принимаю Ваше предложение слишком далеко назад в мировую историю не уходить — однако с тем необходимым уточнением, что Гегель в тех его словах, которые Вы привели, говорит не о логике развития христианско-исламского периода мировой истории, но о логике её в целом. Вот цитата из его Введения к лекциям по философии истории почти полностью: «Достоинству философского рассмотрения соответствует только такая точка зрения, согласно которой история начинается лишь с того времени, когда в мире начинает осуществляться разумность» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории, т.1. СПб.: Наука, 2000. С. 108). Ясное дело, что логика всей мировой истории от начала и до конца — одна-единственная, ибо сама история мира не распадается на отдельные друг от друга периоды. Это, разумеется, не исключает того, что, поскольку единый логический закон (или, как Вы говорите, «божественная идея») истории мира исторически развивается, постольку он в христианско-исламский её период выступает и таким, и не таким, каким этот закон выступал в предшествовавших ему восточном, греческом или римском мирах. С радостью откликнусь также на Вашу реплику о том, что нашему национальному образованию необходим настоящий, то есть классический философский интеллект, а вовсе не пресловутый ИИ, который (видимо, как дань скоропреходящей моде) зачем-то хотят поскорее внедрить в нашу общую и высшую школу. ИИ и так вовсю бушует в Интернете (выступая, например, в виде назойливой и придурковатой Алисы), отчего портить далеко не творческими возможностями ИИ наших школьников и студентов — тем более, с государственной подачи — на мой взгляд, отнюдь не требуется. Гораздо больше государственных и личных усилий требуется в наше время как раз для того, чтобы радикально улучшить на основе классической философии качество наших учителей и преподавателей высшей школы, ибо только постановка на её основу процесса подготовки учителей и преподавателей высшей школы (о чём я писал в своей монографии «Философия и опыт: Очерки истории философии и культуры». СПб, 2015. С.258-323) может сделать наше национальное образование действительно самым передовым, лучшим в мире, причём даже лучше, чем оно стало в советский период истории России.

А.Л.: Спасибо Вам за поправку в вопросе о единой и внешне неделимой логике всего исторического процесса, а также за согласие сосредоточить внимание на развитии христианско-исламского периода мировой истории, познание которого, надеюсь, и приведёт всех, кто будет внимательно читать наш диалог, к мысли о необходимости и неизбежности конца стихийно-бессознательного процесса мировой истории. Всё-таки «чистая последняя цель истории», о которой говорил Гегель, не случайно до сих пор не была «содержанием потребности и интереса» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории т.1. СПб.: Наука, 2000. С.78) ни народов, ни политиков, ни представителей учёного мира. Однако ныне, в момент того напряжения противоборствующих сил Запада и Востока, свидетелями которого мы являемся, перемены в сознании учёных и политических деятелей, похоже, должны начаться, чтобы затем перейти в общественное сознание народов. Что же касается термина «божественная идея», то его применяет Фихте, когда говорит об идее, властвующей в учёном правителе (Фихте И. Г. О сущности учёного и её явлениях в области свободы // И. Г. Фихте. Сочинения. СПб.: Наука, 2008. С. 379), а не только я.

Во избежание недоразумений замечу, что философское познание исторического процесса не претендует на то, чтобы предвосхитить ход развития событий в деталях, поскольку его предмет – стихийное (и, стало быть, обременённое массой случайностей, которые невозможно предвидеть) развитие единого разума в его историческом опыте – разума, который по необходимости раздваивается, чтобы через разрешение ряда противоречий с самим собой стать сознательным саморазвитием. То есть, если выразиться по-простому, история мира пока ещё идёт и какое-то время непременно будет идти по известному выражению Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина: «Дорога из города Глупова в Умнов лежит через Буянов, а не через манную кашу». Правда, в связи с этим для здравого рассудка возникает ситуация, близкая к когнитивному диссонансу, поскольку всеобщий, или только в себе разумный предмет обнаруживает себя в особенной религиозной (как раз христианско-исламской) форме. Поэтому нам и необходимо в целях познания закономерного хода развития мировой истории проследить за логикой развития именно этой формы, которую, поскольку она как необходимый элемент её стихийного процесса только относительно самостоятельна, выдающийся русский мыслитель Евгений Семёнович Линьков назвал формой откровения всеобщего (Линьков Е. С. Лекции разных лет по философии. Т. 1. СПб.: Умозрение, 2018. С. 238). До Иммануила Канта никто не понимал, что основой будущего развития истории станет имманентное ей противоречие между разумным содержанием религии и церковно-государственной формой её осуществления. Отсюда и появляется главная проблема, которую должна решить мировая история — проблема «перехода церковной веры к всеобщей религии разума, и, таким образом, к (божественному) этическому государству на земле» (Кант И. Религия в пределах только разума / Кант И. Трактаты и письма. М. 1980. С.194). На русской почве эту мысль Канта развивал Лев Толстой, полагая, что через противоречие закона божеского и человеческого истина входит в сознание людей, причём как в христианском, так и близком ему магометанском мире; пусть она входит в нас пока преимущественно только стихийно, но, тем не менее, развитие единого разумного начала мало-помалу происходит как в субъективной, так и в объективной жизни духа (См.: 36, с.249; 54, с.228; 85, с.395; 38, с.78-79).

А.М.: Ваше последнее замечание и особенно слова Салтыкова-Щедрина, юбилей которого мы недавно всей страной отмечали, заставили меня вспомнить краткое выражение Гегелем стихийности всемирно-исторического процесса: хитрость разума. Мировой разум до сих пор ещё вынужден хитрить, пускаться на хитрости и политические уловки, используя все имеющиеся у него под рукой средства — включая даже самые злые и гадкие — потому, что он ещё не вполне умён, то есть разумен (по Фихте, раздвоен с самим собой, отчего и выступает как рассудок). Иногда этот рассудок здрав, и тогда через него действует разумный инстинкт политиков (например, Черчилля во время нашей Великой Отечественной войны, ибо сразу после неё он, что называется, сбрендил, замыслив «Операцию Немыслимое»; Рузвельта во всё время его президентства; Сталина, а также Путина в первые два года его президентства и начиная с 2014 года по настоящее время). Иногда же он помешан на себе любимом, как рассудок пришедшего на смену Рузвельту Трумена, который начал кидать атомные бомбы на уже поверженную нами Японию, а сегодня — рассудок Трампа, лидеров «Коалиции желающих», администрации Евросоюза и Мелкобритании, как выразился наш нынешний министр иностранных дел. Но то, чего хотят или не хотят политики, по большому счёту мировой истории — всё равно, ибо неразумие разума всё ещё буйствует в мире и будет буянить в нём до тех пор, пока мировой разум не поумнеет настолько, что потихоньку начнёт всё более и более разумно (а не рассудочно деля мир надвое или даже на множество полюсов) разрешать назревшие противоречия. Однако это не означает, что мировому разуму никак нельзя помочь поумнеть. Напротив, в этом уже почти двести лет заключается насущная задача системы образования духа на классической философской основе, ибо история классической философии как раз на Гегеле тогда и закончилась, ибо им был разработан логический метод вполне разумного мышления, которым, правда, сейчас почти никто не пользуется.

А.Л.: Однако в словах Салтыкова-Щедрина в образной форме вполне внятно выражается цель и смысл исторического процесса, чего не скажешь о словах Григория Кубатьяна, опубликованных три дня назад Захаром Прилепиным в его Дзен канале под заголовком «Что делать будем?»: «Хуже всего, что мы не понимаем причин начинающейся третьей мировой. Это борьба за ресурсы? Но разве Штатам было мало, разве теперь они стали богаче? Может, это — борьба за безопасность? Но мир стал лишь опаснее за последние годы — и в первую очередь для американцев. Тогда борьба за мировое господство? Но США и так не любили в мире, а сейчас ненавидят». Уже почти двадцать лет прошло, как вышла в свет моя монография («Возвращение к себе. Опыт трансцендентальной философии истории». СПб., 2007), где я писал о противоречии действующего в опыте человеческой истории разума, которое необходимо ведет к конфронтации мусульманского Востока и католически-протестантского Запада, и возможном разрешении их противоречия русским духом. Увы, пока всё, как у Александра Блока: «Я звал тебя, но ты не оглянулась» (имеется ввиду общественность блогосферы). Шесть лет назад издательство «Умозрение» выпустило вторую мою книгу по философии истории («Логосу внимая. О всеобщем содержании и разумном исходе человеческой истории» СПб., 2020). И опять эта общественность ни словом не откликнулась на предложенное ей философское понимание истории: «Ты в синий плащ печально завернулась, в сырую ночь ты из дому ушла». Конечно, я не собираюсь унывать, но, опираясь на разработанный Гегелем логический метод вполне разумного мышления, дам здесь краткий анализ христианско-исламского периода мировой истории, чтобы затем через логику развития особенного русского духа выйти к проблеме разумного исхода всеобщей истории человечества.

Исходным пунктом рассматриваемой нами двухтысячелетней эпохи является становление нового Рима (Византии), где «взаимные отношения Церкви и государства покоились на принципе симфонии, — пишет известный историк Византии, профессор Санкт-Петербургской Духовной академии И. И. Соколов. — В силу этого Церковь и государство составляли единый, нераздельный организм, причём государство было материей, а Церковь – формой, или душой» (Соколов И. И. О Византизме в церковно-историческом отношении. СПб., 2003. С. 57.). Уже в законодательстве Юстиниана в предисловии к шестой новелле говорится о разграничении функций священства и государственной власти, так как они, «происходя из одного и того же начала, совместно благоустрояют человеческую жизнь» (Justin. novel. VI, praefatio). Это связано с тем, что по вероучению восточного греческого православия Святой дух вместе с Сыном происходят только от Бога-Отца: согласно Иоанну Дамаскину, «рождение Сына от Отца и исхождение Святого Духа происходят одновременно» (Иоанн Дамаскин. Точное изложение Православной веры. М., 2002. С. 94). Однако от их всеобщего единства движение мирового разума идёт к западному католицизму, в котором главенствует момент особенности, то есть различия и рефлексии Отца и Сына. Для Фомы Аквинского в отличие от Иоанна Дамаскина уже существовали различия «для нас» (людей) и «для себя», то есть для самого Бога, на что он и обращает внимание при построении доказательства: «Понятие Бога <…> не самоочевидно для нас и нуждается в доказательстве через посредство вещей более нам известных, хотя и менее явных по природе» (Аквинский Фома. Сумма теологии. Ч.1. М., 2002. С. 20-23, 222). Именно западный, точнее, романо-германский мир, казалось бы, воплощает в себе самом более развитое противоречие всеобщего и особенного, божеского и человеческого, однако это — всего лишь видимость истинного развития, поскольку римский католицизм не развивает, а, скорее, разрывает абсолютное единство всеобщего и особенного, возводя через «filioque» (через исхождение Святого духа не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына человеческого, родившегося от Марии) в абсолют особенность конечного (человеческого) самосознания в лице Папы Римского. Вот почему в мире конституируется ислам как ещё одна, наряду с христианством, форма становления религии разума, в противоположность католицизму абсолютизировавшая момент всеобщности духа.

Обратим внимание на абстрактность единства, или всеобщности в исламе, поскольку он исключает из всеобщности её особенность, или иное самого себя. У Бога нет «сотоварищей» (Коран. 13:36). «Он — Аллах — един». «Аллах, вечный; не родил и не был рожден» (Коран. 112:1-3). В исламе обнаруживается своеобразное свертывание христианского принципа триединства в форму тождественной себе простоты. «И поскольку Бог, — пишет мусульманский мыслитель Мухаммад Икбал, — есть абсолютное духовное основание всей жизни, преданность Ему, в сущности, означает преданность человека своей собственной идеальной природе» (Мухаммад Икбал. Реконструкция религиозной мысли в Исламе. М., 2002.С. 142). Далее, если Бог «объемлет всякую вещь знанием» (Коран. 20:98), то и жизнь общины верующих должна строиться на принципах неизменного божественного знания, ибо только «вечное даёт точки опоры в мире постоянных перемен» (Мухаммад Икбал. Там же. С.142). Если к тому же учесть, что Лютер в своём стремлении к спасению только верою пытался преодолеть разрыв между потусторонним Богом и посюсторонним человеком через христианское «отвергнись себя», полагая, что только заново, во второй раз (то есть духовно) рождённый, истинно верующий человек в своём духе «составляет с Богом одно» (Лютер Мартин. О свободе христианина // М. Лютер. 95 тезисов. СПб., 2002. С.99), то следует признать, что протестантизм довёл до логического максимума субъективизм западных христиан в их представлении о религии, так как каждый из протестантов может верить в своего, личного Бога. Из этого становится понятно, откуда проистекает характерное для православного и мусульманского мира неприятие принципов западной демократии, основанной на изменчивом общественном мнении.

Несмотря на раздвоение действующего в истории разума на западный полюс индивидуальности, или субъективности и восточный полюс тотальности, или абсолютной субстанциальности, истинная разумность как отношение всеобщего и особенного продолжает осуществляться в опыте человеческой истории. Теперь уже русскому миру, взявшему на себя всю полноту ответственности за это, предстоит приступить к сознательной реализации нравственного закона свободы. Правда, нашим соотечественникам важно как можно скорее избавиться от главного тому препятствия — от изрядной дозы западнизации собственного сознания, как не совсем элегантно выразился автор книги «Запад» А. А. Зиновьев. Зададимся вопросом, касающимся злобы дня: «Чем же, помимо привлекающего к себе технико-экономического прогресса со всеми его радостями комфорта и удобств жизни, прельщает наших доморощенных российских либералов Европа и, шире, Запад?». Эта «страшная и святая вещь, Европа!», по словам Ф.М. Достоевского, привлекает их по большому счёту только тем, что здесь удалось, разумеется, в определённом смысле и не без искуса, о котором нам поведала его легенда о Великом Инквизиторе, реализовать мечту Дмитрия Карамазова — сузить широту духа человека. Так, вмещая присущие духу истины определения (необходимость соблюдения закона и свободу индивидуального своеволия) в специально созданное для этой цели устройство общества, Запад создаёт, можно сказать, свой особый заветно-заповедный мир. Но то, что в этом заповеднике христианских (и не только христианских!) заповедей торжествует пустая свобода (Фихте И.Г. Основные черты современной эпохи // И.Г. Фихте. Сочинения. СПб., 2008. С. 412), отчего умирает любовь ко всему божественному, истинному в духе человека, современную западную публику, похоже, мало волнует. Однако закон свободы есть тот нерукотворный закон мировой истории, развитие которого я постараюсь раскрыть далее в русском мире. Поэтому мне хотелось бы попросить Вас прежде ответить на три вопроса. 1). «Каковы основные причины, в силу которых немецкий народ, казалось бы, создав все необходимые духовные предпосылки, не пошёл по пути преодоления отчуждения от своей истинной природы?». 2). «Почему немецкая классическая философия им не востребована?». 3). Что мы можем сказать в ответ на вопрос К.П. Победоносцева — этого видного теоретика и практика русского консерватизма «Почему предметом русского разума, который, казалось бы, имеет свою духовную подкладку, становится немецкий Vernunft?».

А.М.: Спасибо за Ваши вопросы, так как они совсем не лишни в нашем диалоге. Во-первых, не немецкий народ создал необходимые духовные предпосылки преодоления отчуждения людей от истинной человеческой природы. Нужду мирового духа в этих предпосылках удовлетворили представители новейшей философии — Кант, Фихте, Шеллинг и Гегель. Они все как один были, конечно, немцами по крови и воспитанию, но, подобно великому художнику Дюреру и таким великим поэтам, как Шиллер, Гёте и Гёльдерлин, но вместе с тем и выродками из среды этого в целом «приземистого умом народа», как сказал хорошо знавший его Гегель в своих лекциях по философии религии. Как раз поэтому, во-вторых, труды названных философов-классиков и не были востребованы немецким народом. Именно такие из него выродки или выходцы, призванные в Россию Петром Великим и немкой по происхождению Екатериной Великой, внесли много полезных зёрен в почву нашей культуры, так что, в-третьих, «немецкий Vernunft» из вопроса Победоносцева стал нам отнюдь не чужд. Сам же немецкий народ наряду с проклятьями заслужил от народов России благодарность за то, что Первая мировая война закончилась для нас победой русской революции, а Великая Отечественная — Великой Победой над ним в 1945 году. Если бы не эти победы (как и победа над французами в Отечественной войне 1812 года) мы не имели бы сознания истинной свободы и мощи нашего национального духа и того русского мира, который был этим духом создан. Все «мы русские — какой восторг!». Лучше Александра Васильевича Суворова не скажешь.

А.Л.: Приступая к раскрытию идеи истории на русской почве, я охотно воспользуюсь Вашими характеристиками и определениями отдельных моментов этой проблемы, хотя допускаю возможные у нас расхождения, особенно в области воспитания «к истинной религии» в постсоветской России, ибо, согласно Фихте, «мир бессилен постичь эту идею в её чистоте», то есть в чистоте её научной формы (Фихте И. Г. О сущности учёного и её явлениях в области свободы // Фихте И. Г. Сочинения. СПб., 2008. С. 364).

Россия, как уже было сказано, представляет собой конкретное, то есть различенное в себе самой тождество субстанции и субъекта, которому как истинному богочеловеческому отношению предстоит разрешить противоречие Востока и Запада, а заодно с ним — противоречие Севера и Юга. Поэтому она перенимает и развивает в своем духе исторические достижения других народов, отчего характерной национальной чертой русского духа является преображение — восприятие иного себе и преобразование его в иное иного, то есть в своё собственное, в том числе в своё собственное искусство, собственную религию и философию. Мы должны, как верно заметил П.Я. Чаадаев в первом из своих «Философических писем», повторить, некоторым образом, у себя всё воспитание человеческого рода. Повторить, разумеется, для того, чтобы продолжить его дальше, чем этот род пошёл к настоящему времени на Западе и на Востоке. Только так в виде нашей родной, русской идеи по необходимости предстоит познать себя вселенской идее истории, отчего после протестантски-германского мир отнюдь не случайно становится русским православным миром, примиряющим в себе все другие миры.

Действительная точка отсчета национальной истории русского народа, несомненно, связана с принятием им христианства. Без святого духовного единства нет ещё нашего народа как такового, но вплоть до XV века это религиозное единство для него было ещё внешним, условным — принятым от Византии, но не освоенным, не сделанным им своим. Поэтому новгородско-киевский период отечественной истории я рассматриваю лишь как исторически необходимую предпосылку становления святой Руси. Природное, кровное родство наших князей парадоксальным образом порождало их междоусобицу. Чтобы её прекратить, Русь стала заново пересобираться уже на собственной духовной основе вокруг Москвы, которая после канонизации похороненного в Успенском соборе московского кремля митрополита всея Руси Петра задолго до послания Филофея, объявившего её третьим и последним Римом, превращается в общерусский культовый центр — в город русского святого Петра (см.: Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI века) М., 1986. С. 97.). Тем самым уже не кровь, а русский дух соединяет русский православный народ и отделяет его от того народа, который согласился с заключенной в 1439 году Флорентийской унией, что под эгидой Рима объединила византийское православие с католицизмом. В уставной грамоте, узаконившей патриаршество на Руси в 1589 году, высказанная ранее роль Москвы получает форму канонического обоснования: ветхий Рим пал от ереси, новый Рим, Константинополь, порабощен агарянами (то бишь турками), поэтому третий Рим есть Москва. Вера в своего, русского Бога, по выражению А.С. Пушкина, используемому Н.С. Лесковым, также отделяет нас от населения западной Белоруссии и западной Украины, принявшего Брестскую унию 1596 году о присоединении Киевской метрополии к Римско-католической церкви. Твёрдое нет наших предков всем униатам означает их действительно разумное да русскому миру, в процессе становления которого русская идея проходит три необходимые формации своего стихийного исторического развития – соборность, абсолютизм и тоталитаризм.

Соборность как непосредственное единство церкви, государства и народа в целом есть изначально всеобщий момент понятия русского духа. Именно на её почве успешно идёт процесс превращения московского удельного князя в государя всея Руси, который венчается на царство в Москве. Однако воцарение после Рюриковичей новой династии, династии Романовых, было ознаменовано небезболезненным процессом латинизации православной Руси. Церковные новации, предложенные малороссийскими учёными и одобренные патриархом Никоном, вызвали протест старообрядцев и трагический религиозный раскол. По словам Георгия Флоровского, расколу стали подвергаться «не только обряд и язык, но и богословие, и мировоззрение, и сама религиозная психология» (Флоровский Г. Пути Русского богословия. Париж, 1937. С. 37). Из этого раскола произошло и более глубокое изменение: выделение из соборного единства сразу двух глав — главы церкви и главы государства, причём каждая из них претендовала на роль воли, господствующей в жизни народа. «Богоизбранная сия и богомудрая двоица!», «два великих дара», — такое получает толкование эта «симфония властей» в изданном в 1655 году по благословению «великого государя, святейшего Никона, патриарха Московского и всея Руси» Служебнике (См.: Иоанн, митрополит. Русская симфония. Очерки историософии. СПб., 2004. С. 218). Кроме того, Славяно-греко-латинская академия (первое наше высшее учебное заведение) была учреждена по инициативе выпускника Киево-Могилянской академии Симеона Полоцкого, учителя будущего Петра Великого. Её первыми преподавателями были греческие монахи братья Лихуды, причём программу академии они составили по падуанским стандартам образования (что, разумеется, не может не напомнить нам приснопамятную болонскую систему образования, по сию пору у нас ещё не вполне отменённую).

Исходом из ситуации раскола стал абсолютизм как особенный момент исторического развития понятия русского духа, который явил себя в упразднении Патриаршего Престола и учреждении Правительствующего Синода. Абсолютизм инициировал Пётр I, основавший новую столицу в Санкт-Петербурге и принявший титул императора, самодержца всероссийского, а заодно также титул Отца Отечества, подобно Богу-Отцу сосредоточившему в одном лице всю полноту светской и духовной власти. Через этот акт отрицания московского царства святая Русь становится светской Россией. Ради практически полезного для себя усвоения европейской науки и культуры она повела равноправный диалог с католическо-протестантским Западом. Вместе с тем по самодержавной воле Петра Великого возникло второе после восточного (ордынского) ига иго над русской землей государства, скроенного по западному образцу, так как соборное единство русской жизни распалось, с одной стороны, на крестьянский/христианский народ, исчисляемый абстрактными ревизскими душами, и, с другой стороны, на служивых людей 14-ти рангов, чуждых народу своими голыми лицами, образованием и привычками. Через этот распад святая Русь как бы законсервировалась в своём прежнем облике патриархально-общинного русского крестьянского коммунизма, чтобы однажды (после освобождения в 1861 году крестьян не только от крепостной зависимости, но и от земли, породившего неукротимое стремление русской, то есть принципиально народнической и революционно-демократической, интеллигенции к земле и воле) сбросить с себя царский абсолютизм вместе с официальным церковным православием. Отсюда, например, такая безусловная уверенность Н.К. Михайловского (а затем и его последователей — эсеров) в том, что «русский народ грудью станет только за такую волю, которая гарантирует ему землю» (См.: Литература партии «Народная воля». М., 1930. С. 29). Дорогу к этому эпохальному событию проложила в русском духе наша классическая литература от Александра Пушкина и Михаила Лермонтова до Льва Толстого и Антона Чехова включительно, которая была вынуждена взять на себя тяжелейшую задачу раскрыть, не опираясь на церковь, великую тайну русского богоискательства — духовных скитаний и исканий русского человека в его земной жизни. Поэтому всю её, а не только Льва Толстого, нельзя не назвать вслед за Ленином зеркалом русской революции.

За три века абсолютизма русская идея созрела для преодоления распада, вызванного реформами Петра Великого. Это и вызвало к жизни формацию тоталитаризма как тотальной ревизии всех прежних форм бытия и сознания народа. Именно тоталитаризм превратил светскую петровскую Россию в Россию советскую, прежде всего — в ленинскую и сталинскую. СССР стал результатом той великой народной революции, по выражению М.А. Лифшица, которая была одухотворена верой в человека-творца, а потому тоже имела религиозный характер, символически выраженный в 1918 году восстановлением патриаршества и переносом столицы из Петрограда в Москву. Тоталитарное воспитание нового, советского всечеловека, брата всех людей, по словам Ф.М. Достоевского, увенчалось небывалым расцветом советской культуры, носившей наднациональный и надконфессиональный характер. Не только в области балета мы оказались впереди планеты всей, как пел Юрий Визбор, ибо благодаря тоталитаризму соборность и абсолютизм, всеобщность и особенность русского духа впервые сошлись в его единичности, то есть единственности, которая замкнула все моменты его понятия в объективную реальность русской идеи. Она изнутри по необходимости связывает все явления отечественной истории, включая прошлое, настоящее и будущее Руси-России.

В том, что эта связь в опыте русской истории оказалась недостаточно прочной и Советский Союз распался, виноваты отнюдь не столько такие политические деятели, как М.С. Горбачёв и Б.Н. Ельцин, сколько наше неведение закона свободы, или, по Е.С. Линькову, закона всеобщей отрицательности. Разумный смысл этого распада заключался в том, что СССР распался потому, что дальнейшее развитие русского мира было уже невозможно без познания первопричины всякого развития — всеобщего единства духа и природы, то есть без постановки нашей системы образования на основу классического философского способа познания истины и сознательного воспитания при этом условии разумной религиозности единого национального духа русского и всех других народов России.

Строго говоря, мы и сейчас, при всех наших доблестных деяниях и успехах в разных областях, ещё не находимся в должной форме разумной ответственности перед угрозой внутренних коллизий и развёртыванием уже начавшейся (соглашусь в этом с Джеффри Саксом) третьей мировой войны. Но на деле речь сейчас идёт о войне принципов — принципа необходимости субстанции Востока и принципа пустой свободы субъекта Запада, которая разрешима, если выразиться так, как выразился Лев Толстой, только через «противление злу разумом и любовью» (31, с. 59). Увы, но учения Льва Толстого как великого религиозного мыслителя и восстановителя христианства в его истине (См.: Бибихин В. В. Дневники Льва Толстого. СПб., 2012. С. 40) мы не знаем, а ведь его способ умозрения позволял ему находить общий язык буквально со всеми представителями различных религиозных конфессий, в том числе и с Мохандасом Ганди. Его расхождение с официальным православием состояло только в том, что он любил истину (стало быть, Бога и своё Отечество) не только всем сердцем и душою, но и разумением своим (Мф. 22:37), то есть, согласно Григорию Нисскому, опираясь на «высшую природу, умную и творческую силу» (Григорий Нисский. Об устроении человека. СПб., 1995. С. 24) своего духа.

Русское православие есть отнюдь не застывшая византийская форма веры и знания, а через умозрение в красках стремящееся к Софии, вечной премудрости Божией, христианское вероучение, впитавшее в себя как субстанциальность Востока, так и субъективность Запада. Тот факт, что в начале 2015 года теология в нашей стране была признана Высшей аттестационной комиссией как научная дисциплина, а уже в октябре 2017 года утверждена ею в качестве новой для нас научной специальности, говорит, на мой взгляд, о серьёзном намерении руководства нашего государства идти по намеченному Львом Толстым пути разумного постижения закона свободы. Во всяком случае, моя переписка в ВКонтакте с иереем Алексием Ковальчуком настраивает в целом на некоторое продвижение к лучшему. «Основная проблема нынешней формы религиозности, — полагает Алексий Игоревич, — в том, что индивиды считают себя самостоятельно сущими, отделёнными от Единого Божественного Разума <…>. Опасность в том, что в этой как бы благочестивой позиции, выносящей истинный разум за пределы нас самих, собственное обезбоженное состояние оправдывается как единственно возможное, и это происходит вместо того, чтобы взять полную и бескомпромиссную ответственность за своё духовное состояние, двигаясь по ступеням познания истины».

Всё дело в том, что вместе со смертью последнего героя исторического развития философии — Г. В. Ф. Гегеля, положившего в тоже время начало сугубо логическому развитию философии, в мире наступает философская катастрофа — философия отбрасывается в прошлое, по словам С.Н. Булгакова, чуть ли ни к веку Просвещения. Однако постижение абсолютной истины и в этот драматический момент мировой истории не прекращается, ибо теперь уже в нашей стране начинается русское восхождение на Голгофу духа. Абсолютная идея познаёт самое себя на почве русского духа практически весь XIX век преимущественно способом художественного и религиозного самопознания, но не просто познаёт, а ещё и выделывает, выражаясь по Достоевскому, эту разумную почву для будущего посева. Поэтому самоотверженная работа сеятелей разумного и вечного была и остаётся отнюдь не частным, и даже не общественно-гражданским делом. Здесь, согласно духовно зрелому Льву Толстому, речь идёт о безусловной деятельности духа, занятого «освобождением вечного божественного начала, составляющего сущность души, от ложного сознания своей отделённости — личности» (75, с. 227). Строго говоря, у Толстого речь идёт о божественном начале, или субстанции, которая, через самоотвержение всего смертного в нас (Мф. 16:24) становится субъектом, и одновременно о субъекте, становящимся этой субстанцией. Так что Толстой в процессе духовного самообразования заметно продвинулся к пониманию единого вселенского процесса — единого процесса, так сказать, эманации-эволюции. Более того, в его представлении о том, что наше «сознание разумное есть сознание Бога» (54, с. 217) можно увидеть идею изначального единства божеского и человеческого как вечную разумную основу всякого особенного бытия народов всего мира. Заметим, что на русской почве эту идею Лев Толстой успешно развивал вслед за великими немецкими философами — Иммануилом Кантом и Иоганном Готлибом Фихте — в истинную религию нравственной свободы. Вместе со Львом Николаевичем Толстым и Евгением Семёновичем Линьковым мы, несомненно, победим!

А.М.: Согласен с Вами, Александр Геннадиевич, так мы и победим, тем самым принеся миру — вечный мир, философский проект которого составил Кант! Наши враги думали и думают, что победа будет за ними — но она именно поэтому непременно будет за нами, как первым сказал один из авторов этой нашей действительно Великой Победы (не буду называть его имени, так как оно и без меня всем нам известно). Только предлагаемое нами развитие отечественной системы образования духа на классической философской основе ныне в состоянии сделать Россию духовным лидером мира и потому — действительно непобедимой страной. Конечно, люди воюют с идолами за свои идеалы оружием, которое поэтому должно непрерывно совершенствоваться. Но ещё больше нуждается в совершенствовании человеческий дух, ибо один народ побеждает во всемирно-исторической схватке другой народ с помощью оружия мощью своего духа, и ничем другим.