Интервью с доктором философских наук Андреем Николаевичем Муравьёвым о логической философии, отечественных войнах России и национальном образовании духа народа. Интервью взял Артем Дудин, его вопросы выделены жирным шрифтом.

          В 2016-м году в «Вестнике Санкт-Петербургского государственного университета» вышла Ваша статья «К философско-правовому понятию отечественной войны». В ней Вы, определив понятие отечественной войны и указав на две наши отечественные войны 1812-го и 1941-1945-го годов, спрашиваете: «Ради какой же конечной цели народы России и СССР одолели в этих войнах захватчиков?». Рассмотрев предпосылки для ответа на этот вопрос, Вы отвечаете на него следующими словами: «Победив в своих отечественных войнах, русский народ вместе с другими народами, населявшими и населяющими Россию, отрицательным способом сохранили то, что <…> можно <…> назвать <…> русским миром, причём они спасли этот мир ради положительного решения <…> практически-педагогической задачи <…>. Эта насущная задача заключается в том, что именно русскому народу предстоит первым <…> подняться на вершину мировой культуры, образовав свой национальный дух на логическом основании понятия философии, а по его примеру в свои сроки то же самое (разумеется, каждый по-своему) смогут сделать все другие народы России и мира». В связи с тем, что Вы утверждаете, у меня возникли следующие вопросы.

          Первый из них: в чём состоит «логическое основание понятия философии»?

          — Эта формулировка, точнее, её ядро, логическое понятие философии, служит всеобщим основанием для размышления об отечественной войне, которое было изложено в моей статье. Поэтому, если не пояснить содержание этой формулы, то будет вообще неясно, почему в статье философия связывается с войной и именно с таким видом войны, как отечественная война. Поскольку у нас интервью, которое предназначено для относительно широкой (т. е. не только философской) публики, я постараюсь дать как можно более доступное его пояснение.

          Одно дело — историческое развитие философии, когда философия развивалась в массе философских учений от Фалеса и Парменида до Шеллинга и Гегеля включительно, постепенно подбираясь к своему логическому результату. Другим это дело стало, когда она с 1807 по 1831 год трудами Гегеля достигла этого результата в его системе, чьей основой является наука логики, которая, в отличие от аристотелевской формальной логики рассудка и ее современных математических форм, выступает методом вполне разумного мышления, этого ценнейшего плода всей истории философии. Когда история философии вошла в этот результат (выражаясь по-гегелевски, сняла себя в него), тогда до тех пор неизвестно к чему две с половиной тысячи лет шедшее историческое развитие философии благодаря субъективным усилиям Гегеля достигло своей объективной внутренней цели, получило свою полную определённость — законченность, завершённость, т. е. определённость не только своего начала и процесса, но и определённость своего логического конца. Конечно, никто из великих философов сознательно к указанной цели не стремился, кроме великих немецких мыслителей, начиная с Канта и кончая Гегелем (причем даже они были в этом пункте сознательны в разной степени, отчего и для Гегеля ее достижение стало отчасти сюрпризом). Философию к этому результату привела необходимость самого философского дела, и, когда он был достигнут, историческое развитие философии вполне откровенно раскрыло свою «тайну» — то, что оно есть историческое развитие, идущее к своему логическому концу. Его достижение сделало понятным (для тех, конечно, кто понял это логическое откровение), что такое философия в этом необходимом логическом результате своего исторического развития и что этот конец одновременно выступает началом нового, уже иного по характеру, чисто логического способа развития философии, поскольку её историческое развитие уже исчерпало себя и завершено. Соответственно, только по достижении этого результата было достигнуто логическое понятие философии, а не историческое представление о ней, которое в процессе истории философии только весьма по-разному представляло единую философию в виде различных философских учений, исторически выступавших друг за другом, отчего философия казалась, например, то философией Фалеса, то философией Парменида, то философией Платона, то философией Аристотеля, то философией Декарта, то философией Локка, то философией Юма, то философией Канта, то философией Шеллинга, то, наконец, философией Гегеля. Кстати, многим (тем, кто не понял этого понятия и отказывается понимать, что оно уже достигнуто, и тем, кто находится лишь на пути к нему, как находилась сама история философии) философия до сих пор кажется только философией какого-то мыслителя, например, Хайдеггера или Гадамера, либо философией какого-то направления мыслей, к примеру, философией жизни или марксистско-ленинской философией. В своем историческом представлении философия ничем не отличается от физики, которая для тех, кто застрял в историческом представлении об этой науке, тоже есть физика Аристотеля, физика Ньютона или физика Эйнштейна. Напротив, логическое понятие философии оставляет ее связь с именами философов в прошлом. Эта связь, разумеется, никуда не девается и в прошлом остаётся навсегда, но в своем логическом понятии философия впервые выступает сама по себе, как таковая, в виде единой философской науки, принадлежащей всем и, вместе с тем, никому персонально. Поэтому именно логическому понятию философии (или понятию логической философии, что означает то же самое) предстоит лечь в основание системы национального образования народов, о чем и идёт речь в приведённой Вами цитате из моей статьи. Вот в чем состоит логическое понятие философии как логическое основание системы национального образования.

          — Если я правильно понимаю, логическое основание понятия философии внутри себя расчленяется на два элемента. С одной стороны, на понятие философии, с другой — на его логическое основание. Само же слово «φιλοσοφία» [философи́а] — древнегреческое, и первые определённости понятия философии мы находим еще в древней Греции, когда никакими немцами еще и не пахло.

          — Да, философы тогда были греками и потому пахли как греки.

          — Итак, понятие философии у древних греков уже было и, если я Вас правильно понял, оно уже тогда имело логическое основание, о котором Вы сказали, к познанию которого философия шла в течение всей своей истории. Однако в самые ранние или даже в среднюю (например, у Декарта, Лейбница и т. д.) эпохи этой истории философии тот философ, который формулировал понятие философии, еще не знал этого логического основания её понятия. Это логическое основание действовало, но как бы за сценой; оно руководило самим ходом истории философии и только с течением времени немцы, а именно Гегель, подобрались к тому, чтобы знать, чем в действительности управляется формирование философии в ходе истории последней, если я Вас правильно понял.

          — Почти правильно. Во-первых, «как бы за сценой» — не совсем корректное выражение: оно, логическое основание, вроде бы, там за сценой стоит готовым и каким-то образом влияет на исторически формирующееся понятие философии. В том-то всё и дело, что история философии есть историческое развертывание этого логического понятия, которое, пока оно только развёртывается, но ещё не полностью развернулось в истории философии, в готовом виде не существует. Поэтому то, что самые выдающиеся мыслители античности, Платон и Аристотель, впервые выразили это понятие в его самой неразвитой, древней форме, нисколько не удивительно и именно потому не удивительно, что оно не стоит в готовом виде где-то за сценой, зачем-то там скрываясь и выходя на неё только у немцев. Оно исторически всегда присутствует в том или ином виде, развиваясь в историко-философском процессе, и в те его моменты, когда это необходимо, осознаётся самыми глубокими мыслителями в той мере, в какой оно успело к их времени исторически развиться. Скажем, Аристотель именно поэтому определил первую философию (поскольку у него, как Вы знаете, были еще вторая и третья философии) как высшую мудрость саму по себе и для человека. Это ее определение и было первым (если хотите, предвосхищающим гегелевское) определением логического понятия философии.

          — Тогда я не прав, отделяя логическое основание понятия философии от самого понятия философии? Получается, неким образом нет понятия философии без его логического основания…

          — Разумеется, нет понятия без его логического основания, ибо понятие любого предмета есть его логическое основание и определение. Но, во-вторых, Вы немного неловко вырвали из контекста цитаты словосочетание «логическое основание понятия философии». Речь в цитате идёт не о логическом основании понятия философии, а о том, что понятие философии должно стать логическим основанием системы национального образования — о том, что эта система может сложиться, как я написал, только «на логическом основании понятия философии». В этом смысле всё, что мы уже сказали о логическом понятии философии и об историческом процессе формирования этого понятия прямо относится к тому, что этому понятию как таковому (как результату, итогу исторического процесса своего формирования) предстоит стать основанием для системы национального образования народа.

          — Получается, что оно и есть логическое основание…

          — …исторического развития философии. Сойдёмся на этом, чтобы дальше не спотыкаться об это небольшое недоразумение. Это логическое основание вышло, так сказать, на поверхность истории философии в гегелевской системе. Поскольку же в системе Гегеля оно выступило уже не скрытым, не только лишь исторически развивающимся логическим основанием, а уже раскрывшимся и раскрытым логическим основанием исторического процесса развития философии, постольку возникает вопрос: «Что после того, как историческое развитие философии достигло своего необходимого логического результата, делать с раскрывшимся логическим основанием этого развития?». Этот, как я уже сказал, ценнейший логический плод истории философии (по сравнению с которым всё многообразие выступивших в ней философских учений, включая и гегелевское, как множество, еще не выявившее своего единства во вполне разумном способе мышления, есть почти ничто), следует положить в основу национального образования народа — сначала какого-то одного, раньше других созревшего духом к систематическому образованию, а потом последовательно всех других по мере их созревания к этому.

          — Тогда в ходе стихийного становления понятия философии в ходе её истории это логическое не находилось где-то сразу в готовом виде, но и нельзя сказать, что этого логического вообще не было в этом стихийном процессе. То есть это логическое тоже становилось.

          — Разумеется.

          — Получается, что в самых ранних (может быть, самых слепых и бессознательных, например, у Фалеса) исторических формах понятия философии логическое уже неким образом было. Оно было в себе, но не для себя, говоря философским языком?

          — Да, оно исторически было сначала абсолютно в себе и поэтому — только в виде принципа, логического начала первого исторически выступившего философского учения. Фалес каким-то чудом нащупал, что философия исследует единое, и определил его как воду. А то, что философия еще и единым (как раз логическим) методом исследует свой единый, всеобщий предмет, это развернулось вполне только в конце истории философии, у Гегеля. Лишь тогда оно в этом развернутом виде стало быть для себя.

          — Однако нас с Вами могут упрекнуть, во-первых, в том, что «что это мы начинаем философию с Фалеса?». Почему мы не отодвигаем её начало в более раннее время, к индийцам и китайцам? Конечно, здесь можно наперёд ответить просто: если слово «φιλοσοφία» — древнегреческое, то если мы всерьёз говорим об истории философии, т. е. о каком-то наследовании, традиции, тогда мы должны восходить именно к грекам, потому что то, что было у китайцев и у индийцев, во всяком случае, звалось не «φιλοσοφία», а как-то иначе.

          — И, главное, оно не случайно называлось иначе. Не только потому, что язык у них был другой, не греческий, а еще и потому, что то, что у греков потом назвалось «философией», у предшествующих грекам в мировой истории культуры народов выступало лишь в качестве несамостоятельных зародышей, т. е. максимум философем, включенных в искусство и в религию. Поэтому можно говорить (а некоторые исследователи, например, А. Н. Чанышев, так и говорят) о «предфилософии», или о «дофилософии» на Востоке, в Китае и Индии, и это правильно.

          — То есть то, что было философского у древних, так сказать, догреческих народов, было чем-то несамостоятельным…

          — Именно. Это — ещё не родившийся зародыш. В лоне их народного духа находящийся зародыш, ещё не получивший хотя бы относительно самостоятельного существования. Когда какой-нибудь зверёк рождается, он ведь тоже не самостоятелен и так или иначе ещё привязан к тому, кто его породил (впрочем, кажется, из этого правила есть исключения, когда он сразу после рождения готов к вполне самостоятельному существованию и начинает его вести). Эта аналогия здесь вполне годится именно потому, что потом, когда философия уже развилась у европейцев, тогда и восточные народы, уже узнавшие европейские языки и т. д., начали искать у себя какие-то предпосылки своего дальнейшего национального развития, и стали находить как раз ту «философию», которая в зародыше у них была.

          — Однако если мы станем на позицию тех, кто возводит философию к египетским фараонам и раньше, то, если мы берём эти восточные формы, которых я небольшой знаток…

          — Я тоже невеликий знаток их, и именно потому, что те бесформенные элементы философского содержания, которые имеются в восточном способе духа и мышления, есть максимум «философемы», т. е. некоторые зародыши философии, представленные разными индийскими художественно-религиозными школами и китайскими нравственно-государственными учениями (например, конфуцианством). Как преподаватель истории философии в нашей стране я потому и не обязан иметь глубокого знания этого содержания, что оно еще не есть собственно философское содержание, а лишь сами по себе мелкие зародыши философии в других формах духа (в нравственно-политическом и художественно-религиозном духе). Там русскому преподавателю истории философии особенно нечего знать, — вот как я покончил бы с этим упрёком. Я отнюдь не отрицаю самобытности и своеобразия духа восточных народов, не стою на какой-то предвзятой русофильской или европоцентристской точке зрения в суждении о нём (кстати, по этому поводу следует спросить: чем же азиацентризм лучше европоцентризма?). Напротив, я знаю и признаю, что без самоличного и довольно долговременного визита Пифагора на Восток не было бы пифагорейской и, стало быть, платоновской философии, ибо Платон очень интересовался учением пифагорейцев, а они, со своей стороны, даже однажды выкупили его из рабства, куда его продал тиран. Восток и Запад — это всегда сообщавшиеся и сообщающиеся миры, отчего, собственно, и возникает словосочетание «восточная философия». Как из дальнейшего развития в духе греков тех зародышей, которые на Востоке остались неразвитыми, возникла философия, так и обратно, когда уже историческое представление о ней пришло с Запада на Восток, там увидели у себя зародыши чего-то подобного, назвав это «восточной философией» («индийской философией», «китайской философией» и т. д.). Еще более экстравагантным феноменом такого рода является открытая Леоном-Портилья «философия нагуа». Этот испаноязычный исследователь нашёл зародыши философии у древнего мезоамериканского племени нагуа и даже написал по их поводу целую книгу страниц в триста, которую назвал «Философия нагуа: исследование источников». Под влиянием кубинской революции её в 1961 г. быстро перевели на русский.

          — Когда я читал книгу, изданную, кажется, советским издательством «Соцэкгиз» и озаглавленную «Древнеиндийская философия», я обратил внимание, что в ней многие тексты по содержанию совпадают с фалесовской точкой зрения: с точки зрения этих текстов, есть какое-то единое, оно имеет какие-то предикаты, свойства. Однако во всей этой древнеиндийской литературе замечательно то, что она анонимна. То есть остается неизвестной личность, которая стоит за созданием того или иного текста. Ведь Вы сами сказали, что на Западе, в Греции философия началась с тех же зародышей, что были и на Востоке. Однако почему на Западе началось ее именно историческое развитие, которое так и не началось на Востоке? Видимо, потому, что для Запада характерно почтение к личности, характерно тщеславие…

          — Совершенно верно.

          — …характерна попытка оставить что-то индивидуальное после себя. История же и прогресс в истории возможны лишь за счёт того, что, условно, был Вася до меня, который что-то сделал, а вот сейчас я, Петя, как выйду, как покажу себя! Казалось бы, за счёт таких нехороших, тщеславных страстей (Гегель, насколько я понимаю, и называет это «хитростью разума») отдельно взятых индивидов…

          — Да, как будто бы исключительно негативных страстей…

          —…например, Эмпедокла, который расхаживал по Греции в пурпурном плаще, бронзовых башмаках и с золотой повязкой на голове, изображая из себя таким образом бога…

          — Очень выразительный пример!

          — …и появляется философская традиция. Поэтому мы и возводим начало истории философии именно к грекам (не только потому, что само слово «φιλοσοφία» — древнегреческое), что они как народ западный личность и индивидуальность (а индивидуальность вообще — это центр древнегреческой культуры) поставили настолько высоко, что у них смогла появиться история и, в частности, история философии. Хотя, с точки зрения содержания, изначально они были там же, где и Восток, но на древнем Востоке человек сам по себе был ничто.

          — Личность на Востоке ещё и сейчас не до конца отделилась от своей народной пуповины, субъект не выделился там из субстанции, не родился из неё, не стал вполне самостоятельным, хотя мы уже знаем имена не только китайских или японских императоров, но также, например, китайских и японских художников, поэтов, дирижёров, иранских и корейских кинематографистов и т. п.

          — Резюмирую: философия началась с греков потому, что, хотя содержательно они изначально и были тождественны Востоку, но за счёт интереса к индивидуальности они могли дать историю философии, то есть какое-то наследование, а за счёт этого наследования могло быть какое-то развитие, а не топтание на месте.

          — В общих чертах, если не вдаваться в причины появления интереса к индивидуальности, это так. Не случайно мы знаем хотя и ложное, но все же ходячее наименование «милетская школа», потому что это не школа в точном смысле, ибо ее «учителя» и «ученики» суть одни и те же лица. В Милете стали известны под собственными именами три таких индивидуальных духовных субъекта (Фалес, Анаксимандр и Анаксимен), а в Элее — четыре других (Ксенофан, Парменид, Зенон и Мелисс). Они не случайно стали полемизирующими друг с другом мыслящими единицами, что на Востоке никогда не приветствовалось и, кстати, у пифагорейцев ещё отчасти сохранилось именно потому, что Пифагор так много почерпнул оттуда в своих путешествиях. Известно же, что пифагорейцы всё, что бы они сами ни открыли, приписывали Пифагору как учителю. У них получился такой коллективный Пифагор из тридцати или даже больше известных под своими именами пифагорейцев.

          — Кстати, современные исследователи Пифагора пишут в своих работах, что, мол, мы не можем отделить Пифагора от пифагорейцев, что это — неразрешимая проблема.

          — Это так, раз их родоначальник пифагорейцев Пифагор заразил свой Союз таким восточным «вирусом» обезличивания.

          — Хорошо, мы разобрались с началом истории философии (с древними греками) и с ее дальнейшим ходом развития (в некотором смысле, за счёт индивидуализма). Но (и это второй возможный упрёк в Вашу сторону): причём здесь Гегель? Есть же Гуссерль, Ницше, Хайдеггер, Сартр и так далее. «Уж не гегельянец ли Вы, Андрей Николаевич? — спросят Вас. — Что это Вы заканчиваете историю философии на этом бюргере, буржуа?», — как называл Гегеля один известный Вам деятель философской культуры.

          — Похоже, крепкий марксистский дух сказался в таком определении… В некотором смысле, эта кличка («гегельянец») — просто какое-то проклятье. Всякий человек, который относится к истории философии от Фалеса и Парменида до Шеллинга и Гегеля включительно как к целому, вынужден очень часто упоминать Гегеля и ссылаться на него, потому что Гегель, и никто другой, историю философии логически завершил (пусть не вполне завершил, но всё же завершил) и от этого никуда не деться. На что и реакция: «Всё Гегель и Гегель! А после Гегеля был Хайдеггер, и я лучше буду изучать Хайдеггера, чем Гегеля!». Да изучай! Кто тебя сегодня неволит изучать только Гегеля или только Гегеля и Маркса с Лениным? В том-то и дело, что я изучаю отнюдь не одного лишь Гегеля, а историю философии, т. е. по мере сил стараюсь изучать Гегеля как результат двух с половиной тысячелетнего процесса истории философии, как логический результат ее исторического развития, потому что без него этого целого и систему самого Гегеля как необходимой части этого целого не понять. Только в этом и состоит моё призрачное гегельянство. Уж если историю философии завершил именно Гегель, а не поздний Шеллинг (который прожил ещё почти четверть века после Гегеля, отчего как раз именно с него, а не с Гегеля, начинается современная, постклассическая философская мысль, которая Гегеля, по примеру позднего Шеллинга, лишь нещадно ругает), то частых обращений к Гегелю и обвинений в якобы гегельянстве не избежать. Они всю жизнь преследовали Евгения Семёновича Линькова и ещё будут преследовать не только меня и других членов Санкт-Петербургского общества классической немецкой философии, но и всех тех, кто к истории философии относятся как к единому целому, без Гегеля не существующему. Сколько ни говори, что ты не гегельянец, не сторонник Гегеля, а приверженец теоретического взгляда на историю философии, который не дробит ее на эпохи, учения и т. д., а стремится взять и освоить ее как целое, потому что иначе ее не понять, это сегодня мало кто хочет слышать и потому действительно слышит. Поскольку же все названные Вами философы (Ницше, Гуссерль, Хайдеггер и Сартр), да и вообще все те, кто знают историю философии и современную философскую мысль, признают, что с Гегелем что-то абсолютно кончилось, постольку считать мою позицию гегельянством неверно. То, что началось с Фалеса, то на Гегеле абсолютно и кончилось — кончилось как раз строительство философской системы, а не систем во множественном числе. Я не гегельянец, а, напротив, антигегельянец, потому что понимаю, что, сколько одного Гегеля в отрыве от совокупного историко-философского процесса ни изучай, из этого не выйдет ничего хорошего, ибо будет только сектантское, гегельянское насилие над всеми другими мыслителями, вычитывание у них или приписывание им чего-то гегелевского, диктатура гегелевского мнения и гегелевских определений.

          — Вспоминаю аргумент, который я слышал от двух специалистов (кажется, каждый из них был доктором философских наук): мол, человек, который пусть даже ещё не читал Гегеля, но как бы объективно идёт по гегелевскому пути, т. е. прочитывает всю историю философии по порядку (чем, насколько знаю, Гегель в свое время и занимался), уже тем самым является гегельянцем.

          — Аргумент в своем роде замечательный: если ты правильно, по порядку от Фалеса до Гегеля включительно изучаешь историю философии, то ты гегельянец. Но на это следует возразить, что это Гегель был гегельянцем, ибо видел в истории философии историю своего абсолютного идеализма, так как ещё не мог смотреть на неё иначе, а поскольку ты, во-первых, не Гегель и, во-вторых, не гегельянец, не обязан разделять эту гегелевскую иллюзию. Интересно, что точно такую же иллюзию имели Кант, Фихте и Шеллинг, ибо они видели в истории философии историю своей философии, но она, однако, кончилась не на них, а именно на Гегеле. Вслед за Линьковым я смотрю на историю философии иначе, чем Гегель, поскольку, в отличие от Гегеля и гегельянцев, вижу и понимаю ещё неизбежные исторические недостатки гегелевской системы, куда кроме науки логики, т. е. собственно логической философии, Гегель включил реальную философию природы и духа. Для меня ясны достоинства и недостатки гегелевского взгляда на историю философии, для которой такая его система — не вполне адекватная мера.

          — Я бы ещё дальше отошёл в глубь истории философии. Поскольку читать историю философии по порядку — значит, читать, например, так: Фалес, Анаксимандр, Анаксимен и так далее, то одним из первых гегельянцев был, очевидно, Аристотель, который очень хорошо знал историю философии своей эпохи и почти любое свое произведение начинал с исторической части своего предмета. Почему бы нам тогда не назвать Аристотеля одним из первых гегельянцев?

          — Конечно! Ни один из философов-классиков не был профаном в том, что было сделано в философии до него. В Милете осведомлялись о сделанном, так сказать, автоматически, поскольку Фалес, Анаксимандр и Анаксимен непосредственно общались один с другим. Поскольку же древние греки энергично плавали по Средиземному морю, постольку интересующиеся философией в Элее прекрасно знали о том, что было сделано в Милете и, тем более, Пифагором, так как Кротон, где он учил, был совсем рядом. Аристотелю по той же причине пришлось, в некотором смысле, подводить первый логический итог относительно небольшого исторического периода развития философии до себя. При этом, конечно, не только у немцев, но у всех великих философов, поскольку они своими учениями продвигали философию к результату её истории, была истинная иллюзия, что они завершают историю философии своей настоящей, наконец-то найденной истинной философией. Поэтому все они всё в большей мере включали историю философии в свои учения. Гегель же имел в наличии уже весь ассортимент исторически возможных философских позиций, которые ему предстояло снять в своей системе. В этом смысле его собственная позиция оказалась абсолютно конечной в истории философии, ибо дальше него в исторической форме развитие философии идти уже не могло. Отсюда и происходит гегелевское выражение логическая философия, подхваченное Линьковым. Это имя новой, уже не исторической, а логической формы развития философии; оно передаёт иной характер развития философии, начатого Гегелем в конце и на базе истории философии.

          — Что значит, что с Гегелем «завершилось построение системы»? Больше никто и никогда никакую философскую систему уже не создаст и даже всерьёз не попытается создать, если только он знает философию из самой истории философии, а не из учебников?

          — Верно. Это значит, что Гегель раз и навсегда закончил тот, как он сам выразился в «Энциклопедии философских наук», труд тысячелетий, который делал какой-то сам по себе безымянный мастер философии, выступавший то под именем Фалеса, то под именем Аристотеля, то под именем Шеллинга, то, наконец, под именем Гегеля.

          — А логическая философия Гегеля? Разве это не система?

          — Система Гегеля есть система разнородная. То, что она одновременно есть конец (причём ещё не полный) истории философии и начало (причём только начало!) логической философии — очень важный момент, который напрямую определяет её строение. В системе Гегеля, как и во всех других классических философских учениях, с одной стороны, присутствует логическое содержание (у Гегеля — в виде науки логики, у других философов — в виде принципов их учений), а, с другой стороны, есть ещё и реальное содержание (то, что немцы назвали «реальной философией», т. е. философией природы и духа). Эта «реальная философия» по форме связана с эмпирическим материалом, добываемым не философией, а положительными науками, но она ещё включена даже и в гегелевскую философскую систему по исторической традиции, которая дотянулась до Гегеля. Однако почему же невозможно в дальнейшем, после Гегеля, создавать и включать в философскую систему философию природы и философию духа, ведь не какой-то субъект директивно запретил их создание? Это невозможно потому, что после Гегеля (и отчасти благодаря ему, хотя сейчас мало кто это знает и признаёт) эмпирические науки настолько развились, что одна человеческая голова уже не может в серьёзной, недилетантской форме вместить в себя содержание всех наук, как это последним успел сделать Гегель. Не уверен, что сегодня кто-то равно хорошо знает как специалист даже все разделы только одной науки (например, такой разветвлённой, как современная физика). Именно по той причине, что Гегель объективно стал последним универсальным мыслителем (подобным Аристотелю как первому универсальному мыслителю, который тоже мыслил энциклопедически, потому что знал весь круг знаний своего времени), невозможно создать ещё хотя бы одну систему по гегелевскому образцу. Но если она теперь по этой причине невозможна, то, значит, и не нужно стараться это делать. В этом смысле история философии закончилась на Гегеле окончательно, хотя он её ещё длит. Разумеется, тем, кто занимается исследованием природы и духа, очень полезно обратиться к натурфилософии и к философии духа до Гегеля вообще и, особенно, у Гегеля, но делать вид, что из этого может возникнуть какая-то новая, современная философская система, уже нельзя именно потому, что это невозможно. Это будет уже положительная наука. Какая-то наука о природе, какая-то наука о духе, но не философия. Это будут уже не «философские науки», как ещё по необходимости было у Гегеля в «Энциклопедии философских наук»!

          — То есть после Гегеля нельзя создавать систему (даже не говорим о системах) в том смысле, что нельзя больше пытаться создавать философскую систему реальной философии, будь то натурфилософии или философии духа?

          — Да, ныне их уже невозможно будет включить в философскую систему потому, что их будет невозможно создать, так как для этого надо стать специалистом во всех науках, каким в свое время стал Гегель.

          — Хорошо. Вы сами сказали, что гегелевская система разнородна. Как будто бы мы можем представить её как два элемента: с одной стороны, реальная философия, а с другой, логическая. Давайте мысленно уберем в сторону реальную философию, оставим только логическую. Она, логическая философия, будет системой у Гегеля?

          — Будет, а реальная философия, напротив, не будет. Заметьте, что и сам Гегель называл свою логическую философию, изложенную в науке логики, системой — системой логики. Он утверждал, что каждый момент системы — это целая система и называл он так свою науку логики, в общем, правильно именно потому, что начинал осознавать, что логическое и реальное содержание философии разнородно, отчего он и назвал науку логики наукой, а натурфилософию и философию духа все же философиями, тем самым подчеркнув для себя и других их различие. В этих словах Гегеля начинает сказываться то, что одно дело — логическая система, а другое дело — система природы (как ее назвал Гольбах) или система духа (чем должно было стать наукоучение у Фихте). Природа и дух есть особенные формы реальности всеобщего содержания, но не само это идейное содержание в его собственной, всеобщей форме, а логическая философия познаёт всеобщий логический предмет всеобщим логическим методом, т. е. абсолютную истину, или абсолютную идею в её собственных, чисто логических определениях. Они потому названы Гегелем чистыми, что они, так сказать, не замараны и не смазаны, не размыты частичностью, фрагментарностью опыта, но абсолютно истинны. Конечные же определения природы и духа всегда могут быть дополнены. Они не полны, а потому в какой-то степени всегда превратны, что и следует осознать. Отсюда, из этого противоречия гегелевской системы, возник затем распад гегелевской школы, представители которой стали тянуть систему в разные стороны: одни — в сторону конечной реальности и субъекта, другие — в логическую и субстанциальную сторону. На этом разрыве у них и кончилось, а не продолжилось философское дело Гегеля и всей истории философии. Между прочим, и поздний Шеллинг возражал Гегелю почти исключительно по этому главному пункту: он утверждал, что логической философии быть не может, что истину как таковую положительно познать нельзя, а можно познавать только природу и дух, почему у него и стали в философии откровения играть главную роль религиозные знания и верования о том, как Бог создал природу и дух. Вслед за ним эту песенку запел Кьеркегор, а за Кьеркегором — все остальные современные иррационалисты и мистики.

          — Хорошо, гегелевская система разнородна; но, если я Вас правильно понял, слово «система» применительно к реальной и применительно к логической философии имеет разные значения…

          — Нет, для Гегеля все три части его системы ещё равно необходимы. Он методически соединяет науку логики с философией природы и духа в одной системе, только начиная осознавать её разнородность, т. е. ещё даже не вполне начав это сознавать.

          — Для него это одно и то же в том смысле, что он здесь еще движется по исторической инерции, захватывая реальность в область философии?

          — Да.

          — Он здесь, в некотором смысле, неправ. Может быть, по необходимости, но неправ?

          — Нет, в этом он прав и не прав одновременно, причем прав даже сугубо, т. е. вдвойне, но вдвойне он прав только исторически. Ведь почему философия правильно по сию пору считается матерью всех наук и почему её нынче уже не правильно считать царицей наук, которой они должны служить, неся ей свой материал, чтобы она его философски, т. е. разумно, осмысляла, пока они сами у неё разумно мыслить не научились? Почему правильно продолжать считать её матерью, а не царицей всех наук? Потому, что она с самого начала своего возникновения впитывала в себя эмпирический материал и тем самым создавала возможность, скажем, математике получить от себя, т. е. от философии, форму науки (Пифагор и пифагорейцы особенно сильно постарались в этом направлении). Точно также и физика возникла у Аристотеля именно как философия природы, а потом, в Новое время, возникла уже экспериментальная физика, как бы отделившаяся от своей матери — философии, ибо её отцом стал опыт (на что и стали делать акцент, хотя по идее эту науку следовало называть не физикой, но физиологией) а вслед за нею появились другие эмпирические науки (позже других отделились, отпочковались от философии социология, психология, культурология и политология). Я выделил вторую, логическую часть их названий специально для того, чтобы, напирая на опыт, не забывали о том, что наряду с прививкой опыта, делающей их эмпирическими, они именно от философии прихватили логический элемент, делающий их науками. Происхождение эмпирических наук от философии не следует забывать, иначе будет непонятно, почему они, не покидая, конечно, опыт как источник своих сведений, раньше или позже вернутся, как блудные дочери, к своей матери, ибо, запутавшись в противоречиях своего эмпирического материала, которые они ныне (как правило, из которого, конечно, есть исключения, о которых мне, наверное, ещё придётся сказать) не замечают, будут вынуждены поменять форму своего развития с эмпирической на собственно теоретическую. Поэтому вопрос в том, почему философия всё время нуждалась в эмпирическом материале, по этой причине сначала от опыта, так сказать, забеременев эмпирическими науками, а по истечении необходимого (и для каждой науки своего) времени беременности став их матерью? Она с необходимостью допускала в себя стихию опыта потому, что до тех пор, пока система логики в гегелевском учении не могла появиться, философы были вынуждены проверять то определение истины, которое было принципом их учения, на многообразном содержании опыта. Истина, постигнутая ими в одном из её определений, была для них той логической инстанцией, которая соединяла на своей основе весь этот эмпирический материал, доказывая тем самым истинность принципов их философских учений. Поэтому у них и получалось то, что в своих не дошедших до нас книгах о природе излагали фисиологи — милетцы, Пифагор, элеаты, Гераклит и т. д. до Анаксагора и Демокрита включительно. То же самое излагал Платон, не преминув написать специальный диалог «Тимей», посвященный физической природе. Им Платон показал, что солнце истины не только сияет где-то далеко-далеко, выше всякого бытия и сущности, как сказано в его «Государстве», но и в природе истина тоже есть, хотя он, даже чётче Гегеля (по причине отсутствия тогда эмпирических наук о природе) начиная осознавать различие логической и реальной философии, определённо утверждал, что его речь в «Тимее» носит отнюдь не истинный, а лишь правдоподобный характер. Эта проверка определения истины на материале опыта исторически была единственно возможным способом доказательства истинности принципа каждого философского учения.

          У Гегеля же принцип философской системы оказался развёрнут настолько, что в науке логики выступил как логическая система определений истины, сама себя доказывающая. В принципе, Гегелю уже не нужно было доказывать на природе и духе, что истина именно такова, какой она выказала, изложила себя в его науке логики как абсолютная идея в тотальности её определений, которые она сама себе даёт. В принципе, ему уже не надо было этого делать, раз она саму себя в науке логике доказала. Однако то, что исторически философия с самого начала занималась этим, обязывало Гегеля это закончить. Поэтому он во второй раз доказал логическую истину на реальном, эмпирическом материале природы и духа, отчего, кстати сказать, и возникла нисколько не соответствующая истине кличка Гегеля: «панлогист». Мол, он на всё распространяет свою логику, одна и та же логическая схема у него монотонно повторяется-де во всех частях системы! Однако всякий, кто обращался к гегелевской системе в его собственном изложении, знает, что никакого панлогизма у Гегеля нет, потому что логика как таковая излагается у него только в науке логики, что не значит, разумеется, что его реальная философия нелогична. Но абсолютная идея как логическая идея (т. е. идея в науке логики) имеет у Гегеля одни (собственно логические) определения, а в природе абсолютная идея имеет другие (природные) определения, совершенно не совпадающие с логическими, а в духе она имеет ещё и третьи (духовные) определения, совершенно не совпадающие ни с логическим родом, ни с природным видом ее определений. Поэтому никакого логического схематизма у него нет; «панлогизм» Гегеля — это чистая выдумка, а не правда. Решительно отвергая это, нельзя не признать, что у Гегеля в системе ещё остался исторический, так сказать, «хвост» из философии природы и духа, и не мог не остаться, отчего он и должен был ещё раз доказать истину на материале опыта, встав, таким образом, в один исторический ряд со всеми другими великими философами. Почему, например, Шеллинг не мог остановиться на натурфилософии и трансцендентальном идеализме и перешел к философии тождества? Потому, что природа никак не рождала у него дух, натурфилософия никак не приводила его к человеческому разуму, и не могла привести. Поэтому у Шеллинга как ближайшего предшественника Гегеля система из двух наук не сложилась. Гегель же доказал своей философией природы и духа, что дух на логическом основании сам рождается из природы как инобытия абсолютной идеи (снимая, т. е. отрицая это инобытие при сохранении его вне себя), а потому, став абсолютным, окончательно снимает это инобытие в себе самом и тем самым возвращается в логическую идею, отчего мы имеем гегелевскую законченную трехчастную систему, состоящую из систем науки логики, натурфилософии и философии духа. Не несовершенные попытки построения системы, как у Канта и Фихте, и не ее многочисленные наброски, как у Шеллинга, но (довольно быстро, за двадцать с небольшим лет, и как раз вовремя) завершенную работу над ней. Кант, прежде чем стать философом, был только физиком, а Гегель стал специалистом во всех положительных науках своего времени, поскольку это тогда ещё было возможно, и он превратил эти науки из эмпирических в философские науки о природе и духе, рассмотрев все определения идеи не только в ней самой, но и в природе и духе. В этом и состоял, вообще говоря, великий вклад Гегеля в научную культуру, потому что тем самым он дал учёным образец будущего, уже не философского, но теоретического состояния их пока ещё эмпирических наук.

          — Один знакомый нам с Вами физик, кандидат физико-математических наук, специалист по так называемому «микромиру», как-то мне сказал, что его знакомство с философией показывает, что философия предвосхищает дальнейший ход развития эмпирической науки.

          — Очень ценное свидетельство специалиста! Вдобавок к нему не могу не назвать крайне интересную, но, к сожалению, не законченную работу А. А. Любищева, нашего выдающегося биолога, «Линии Демокрита и Платона в истории культуры», где он на обширном материале из истории эмпирических наук доказывает тот же самый тезис, подчеркивая особую важность для развития эмпирических наук идеализма Платона, в отличие от материализма Демокрита.

          — Однако Вы сказали, что после Гегеля мы системы больше не создаём. Я всё же так ещё и не понял: в каком смысле больше не создаём?

          — Не создаём по гегелевскому образцу.

          — В чём же, ещё раз, состоит этот образец?

          — Он состоит во всеохватывающей системе знания, в которой логическое — лишь один из трёх элементов (стихий) наряду с природным и духовным элементами системы.

          — Вообще слово «создаём» и слова «создаём систему» попахивают чем-то человеческим…

          — Да это ведь и есть человеческое, даже — слишком человеческое, как говаривал Ницше!

          — Однако, насколько я понимаю, логическая философия — это, в некотором смысле, не человеческая штука.

          — А вот чисто логическая философия — это уже сверхчеловеческое, по слову Парменида, весьма чтимого Ницше. Безусловно!

          — Соответственно, как бы кому ни казалось, что Гегель зазнался и приравнял себя к богу, но, на деле, ведь уже Платон предсказывает, что философ — «друг богу» в том смысле, что не философ создаёт настоящую философию, но он вслед за богом движется мыслью по определениям истины. В этом смысле и Гегель не «создавал» науку логики, но просто зафиксировал в этой науке то, что и до него, изначально есть.

          — Совершенно верно! Но систему-то он создавал, поскольку в ней ещё оказались философия природы и философия духа. Их содержание, принадлежащее своему времени, в отличие от науки логики, написанной Гегелем для вечности, было вполне человеческим (соответствующим состоянию положительных наук в его время), в отличие от их единой логической основы!

          — Потому что это — материал опыта! Если я Вас правильно понял, создать систему — значит, распространить логическое содержание на содержание реальное…

          — Нет, это было бы как раз панлогизмом. Надо сказать точнее: это значит вскрыть единую логическую основу всего конечного — всех реальных процессов в природе и духе.

          — Логическое — это мышление, которое познаёт мышление?

          — Нет, это — мышление, которое раскрывает всеобщее единство мышления и бытия.

          — Если же мы остаёмся в пределах этого мышления, раскрывающего всеобщее единство мышления и бытия, то мы не создаём систему, а, говоря по-платоновски, оказываемся сопричастны вечному развитию единства мышления и бытия, да?

          — Да!

          — Значит, мы не «создаём систему», а как бы «впрыгиваем» в уже существующую систему…

          — Примерно так, потому что философия, как и все остальные науки, познаёт только то, что есть. Почему здесь, в определении логического как мышления, раскрывающего всеобщее единство мышления и бытия, необходимо добавление «и бытия»? Оно необходимо для того, чтобы не создавалось впечатления, что мышление сосредоточено под черепной крышкой какого-то индивида и не имеет отношения к бытию — к бытию себя самого и к вне его сущему бытию.

          — Тогда переформулируем: после Гегеля мы как философы не создаем системы, а лишь развиваем свое понятие уже сущего единства мышления и бытия и знаем при этом, что, развивая это понятие, мы занимаемся философией как логической наукой, да?

          — Да, но тут уже лучше сказать не «единство мышления и бытия», а как раз «отношение мышления и бытия».

          — Потому что мышление и бытие не только едины, но и не едины?

          — Именно!

          — Таким вот небыстрым путём…

          — Но это — труднейший пункт! Мы только затронули его какими-то мазками, по касательной…

          — … мы добрались до самого главного и, если резюмировать, то мы сказали, что и в каком смысле философия начинается с греков, хотя кому-то кажется, что она началась раньше. Если же теперь говорить, почему и в каком смысле она закончилась на Гегеле, то мы говорим, что на Гегеле закончилась не сама философия, а её история.

          — Точно так!

          — Причём ещё не вполне закончилась…

          — На Гегеле история философии ещё не вполне закончилась в том смысле, что в его системе ещё остался тот исторический остаток реальной философии, который мы указали, — разработанный, правда, на логической основе. Но к этому мы обязаны прибавить, что у Гегеля философия началась как логическая наука вполне разумного мышления, включающего все три момента логического (рассудочный, отрицательно-разумный и положительно-разумный). Вся же постклассическая философия от позднего Шеллинга и Кьеркегора до Жижека и Агамбена включительно на деле занята, как правило, реальным содержанием природы и духа, дублируя исследующие их положительные науки, а если и обращается к логическому содержанию, то ограничивается его рассудочной и отрицательно-разумной, или диалектической, формами, отчего по этим пунктам она на деле полностью принадлежит, за исключением современного языка изложения всего этого содержания, истории философии. Теперь сами судите, кто современнее — Гегель или «современные философы»!

          — У Гегеля философия началась как логическая наука, а то — что кому-то кажется, что точка зрения, согласно которой на Гегеле закончилась история философии и началась какая-то логическая философия, является признаком гегельянства, — то это, как Вы сказали, «проклятье», т. е. нечто необходимо кажущееся тем, у кого нет соответствующей историко-философской подготовки…

          — Это по необходимости кажется тем, кто изучает историю философии только как череду философских учений, связанных с именами учителей, т. е. их создателей. Когда те, кому так кажется, слышат имя «Гегель», они сразу думают, что речь идёт исключительно о Гегеле и об его субъективных представлениях (мысленных конструкциях, или мнениях), а не об объективном результате двух с половиной тысяч лет исторического развития философии. Поэтому, по словам Платона, вместо философии они, по сути, занимаются филодоксией, т. е. любовью не к высшей мудрости самой по себе и для человека, а любовью исключительно ко мнениям философов.

          — То есть такие люди даже вполне могут знать весь материал истории философии, но они не предприняли специальных усилий, чтобы в многообразии этого материала увидеть конкретное единство?

          — Да! И для них Гегель — это один из многих философов и только, а для нас он не только один из многих философов, но он ещё и последний философ-классик. Они видят лишь половинку дела именно потому, что не погружаются в глубину истории философии, где она едина. Для них всё равно, что Гегель, что Гуссерль, что Пифагор, что Хайдеггер. Для них история философии уходит в дурную бесконечность (уж извините, опять пришлось употребить гегелевское выражение) имён и учений, причем с обоих концов настоящего времени — и в прошлое, и в будущее.

          — В каком, однако, смысле Гегель — это «последний философ-классик»? Скажем, человек, который через две тысячи лет существенно разовьёт логическое содержание дальше, разве таким образом не станет также философом-классиком? Или он будет уже не «философом», но «логиком»?

          — Это очень серьёзная тема. Те, кто будут из этого исторически связанного именно с Гегелем начала логической философии развивать её дальше, свободно примкнут к классической философской мысли — к гегелевской и к догегелевской. Однако то различие между исторической и логической формами философии, которое возникло в гегелевской системе, всё равно никуда не денется. В этом смысле классики философии останутся классиками, а этот человек, о котором мы говорим и который, быть может, появится лет через двести, а не через две тысячи лет, будет продолжать их работу уже чисто логически и этим от всех них, в т. ч. и от Гегеля, у которого ещё не отпал этот атавизм, исторический «хвост», по необходимости будет отличаться.

          — То есть такого человека тоже можно будет назвать «классиком», но в данном случае Вы под «классиками» имели в виду, прежде всего, деятелей истории философии, этого стихийного движения?

          — Верно! Стихийного движения к этому логическому результату, который именно поэтому неслучайно возник и окончательно сформировался у Гегеля, и дальнейшее развитие логической философии, конечно, будет продолжением классической философии, но продолжением уже чисто логическим.

          — В этом смысле этот классик будет классиком немного другого рода?

          — Да, он, действительно, будет новым, а не старым классиком, т. е. классиком уже не исторического, а логического познания истины!

          — Наверное, это соотношение можно сравнить с соотношением догреческих и греческих математиков.

          — Вам виднее, поскольку Вы лучше меня знаете древнюю математику.

          — В древних Вавилоне и Египте тоже были — анонимные — попытки исследовать какие-то количественные закономерности, и у греков тоже были соответствующие исследования, но дедуктивную форму мы видим только у греков (у того же Евклида), а у вавилонян и египтян не видим (у них поиск был таким же стихийным).

          — Да. Это так потому, что между вавилонянами с египтянами и Евклидом стоят Пифагор и пифагорейцы.

          — Хорошо, надеюсь, что с этим мы более-менее разобрались.

Продолжение тут: https://umozrenie.com/?p=3257